Сижу сейчас и достаю е-дост, отслеживаю свои посылочки с книжоночками =)
Как-то незаметно так оказалось, что дожидаюсь я не мало книг. Тут чуток, там стопочку, в итоге три посылки едут к нам - с Озона, из Лабиринта, и из совместной закупки на ББ.
Конечно, хвастаться лучше, когда они уже приедут и будет что сказать о той или иной книге, но я уже заранее хочу все эти книженции порекомендовать!

» Читать полностью …

Дожили до того дня, когда покупать в Лабиринте не хочется совершенно! Помнится я возмущалась, что Озон ужасно накручивает цены. Угу. С тех пор прошло пару лет, наверное, и что мы видим сейчас?

Например, трехтомник “Атлант расправил плечи” я взяла на Озоне за 649 рублей, а в Лабиринте он стоит аж 996 рублей!!!! И не думайте, что книги отличаются, нет, абсолютно идентичные издания!

Каждый том Агни Йоги стоит по 649 рубликов, в то время как в Озоне по 547 рублей! Это 202 рубля экономии!

Или книга Сергея Доли, так красиво сверстанная студией Лебедева, в Лабиринте предлагается за 1174 рублая, а на Озоне ее можно приобрести за 792!

Вот как это вот называется??? Лабиринт ОБНАГЛЕЛ! Обращаю свой взор снова в сторону Озона, как и лет пять назад.

P.S. Для тех, кто не в курсе (есть и такие?), о чем речь — главные действующие лица: Лабиринт и Ozon ;)

…рассказ Льва Толстого сегодня. В детстве меня реально он поразил. Столько лет не читала, а сегодня вот вспомнила. Прочла. Трогает до глубины души… Решила у себя в разделе Книги поместить, т.к. рассказ явно в фаворитах.
Лев и собачка.

В Лондоне показывали диких зверей и за смотренье брали деньгами или собаками и кошками на корм диким зверям. Одному человеку захотелось поглядеть зверей: он ухватил на улице собачонку и принёс её в зверинец. Его пустили смотреть, а собачонку взяли и бросили в клетку ко льву на съеденье. Собачка поджала хвост и прижалась в угол клетки. Лев подошёл к ней и понюхал её. Собачка легла на спину, подняла лапки и стала махать хвостиком. Лев тронул её лапой и перевернул. Собачка вскочила и стала перед львом на задние лапки. Лев смотрел на собачку, поворачивал голову со стороны на сторону и не трогал её.

Когда хозяин бросил льву мяса, лев оторвал кусок и оставил собачке. Вечером, когда лев лёг спать, собачка легла подле него и положила свою голову ему на лапу. С тех пор собачка жила в одной клетке со львом, лев не трогал её, ел корм, спал с ней вместе, а иногда играл с ней.

Один раз барин пришёл в зверинец и узнал свою собачку; он сказал, что собачка его собственная, и попросил хозяина зверинца отдать ему. Хозяин хотел отдать, но, как только стали звать собачку, чтобы взять её из клетки, лев ощетинился и зарычал.

Так прожили лев и собачка целый год в одной клетке. Через год собачка заболела и издохла. Лев перестал есть, а всё нюхал, лизал собачку и трогал её лапой.

Когда он понял, что она умерла, он вдруг вспрыгнул, ощетинился, стал хлестать себя хвостом по бокам, бросился на стену клетки и стал грызть засовы и пол. Целый день он бился, метался в клетке и ревел, потом лёг подле мёртвой собачки и затих. Хозяин хотел унести мёртвую собачку, но лев никого не подпускал к ней. Хозяин думал, что лев забудет своё горе, если ему дать другую собачку, и пустил к нему в клетку живую собачку; но лев тотчас разорвал её на куски. Потом он обнял своими лапами мёртвую собачку и так лежал пять дней. На шестой день лев умер.

Я просто погрузилась в книгу “Атлант расправил плечи”. Читаю, находясь с ребенком, читаю в ванной, читаю за столом, читаю на диване, читала бы и на улице, но прикинув решила, что не смогу одной рукой везти коляску, да и смотреть нужно на дорогу, куда иду :) Мне уже снятся рельсы по ночам, вырубилась днем, так в голове звучат голоса, названия фамилий, диалоги. Ужас. Но я НЕ могу оторваться! Я не помню, какое произведение в последний раз так меня цепляло. В книге будто код какой-то находится. Вот правда, между строк, уловить я его не могу, но он меняет.

Я то негодую от происходящих событий, то восхищаюсь героями, то готова пустить слезу над их обретенной истинной любовью. Технологии, производства, промышленность, экономика - вот основная линия, вокруг которой все разворачивается. Кто бы подумал, что это может быть интересно. Материальное - вот, что суть бытия по мнению главных героев. Но впервые это выставлено в таком свете, что жалкими нытиками и тупоголовыми разрушителями оказываются как раз людишки типа думающие о духе и переживающие за прогнивание общества. Я даже объяснить не могу, не мостак на рецензии, но я настоятельно РЕКОМЕНДУЮ прочесть это!!!

Хотела разместить отрывок в своем разделе, где я рекомендую, что почитать, но мне сложно выбрать, что именно выложить. Читаю второй том, надеюсь к концу третьего определюсь, что именно преподнести для того, чтобы и вас увлечь ;)

В комментах все твердят, что книгу, книгу надо читать, но я ее не осилила :/ Вот Алхимик — это моя библия. За остальные книги Коэльо я бралась только из-за общей мании. Веронику у нас в группе помню читали только из-за эросцен. Но я до них так и не дошла, т.к. ну совсем невмоготу читать было. Более менее понравились мне, помимо Алхимика конечно же, Брида и Одиннадцать минут. Но последнюю я тоже не дочитала, неинтересно стало, а Бриду все-таки закончила, но подбиралась к концовке все-таки с трудом. В общем, с книгами Коэльо я не особо подружилась, но вот фильм я бы глянула, трейлер нравится.

Хотя с комментариями о том, что Вероника все-таки по книге представлялась другой, я соглашусь. Как минимум брюнеткой, однозначно, и с темными глубокими глазами.

Я обещала (или нет? может только хотела…) выкладывать книги, которые мне понравились. Сначала я думала писать только рецензии. Потом для рецензий я нашла лучшее место, чем свой блог, — магазин Лабиринт. Там это нужнее, хотя бы потому, что по многим книги очереди на отзывы. Люди сомневаются покупать или нет, поэтому жаждут мнения других.

К тому же, приятненько, что за рецензии можно получать бонусы. И на накопленные я уже приобрела вот такое прекрасное издание — книгу «Маленький принц» с совершенно умопомрачительными иллюстрациями.

А помните я возмущалась по поводу противной книги Третьякова? Я честно пыталась закрыть свое внутреннее и делать тихо работу, люди любят грязь и “гамно”. Но не смогла. Так и не доверстала, так и не стала размещать этот ужас на своем сайте. Более того, мне так стало паршиво на душе от прочитанного (а пробегала лишь по диагонали, так и то), что я вообще к своему сайту Реалити-шоу.ру не подходила потом недели две :( Вся работа над ним встала. Хотелось высказаться здесь, в своем блоге, излить это, но тоже не стала ворошить слишком уж негативные эмоции, хотя может быть мне бы полегчало. Но! В конце концов меня-таки вдруг осенило, что можно ведь на Лабиринте написать отзыв, от этого хоть толк будет, люди увидят, и вот он этот отзыв. Правда я высказалась там мягко, не в своей манере, но была довольна :) Еще больше польстило то, что практически сразу люд стал отмечать рейтингом мой отзыв, соглашаясь со мною, значит не все потеряно, значит эта книга и шоу на других тоже производит впечатление клоаки.

Подходим к главному! Я открыла у себя раздел Книги, в котором буду выкладывать понравившиеся. Там в принципе есть вступление, что я подразумеваю под этим разделом. И первое, что разместила в нем, это рассказ индийского писателя Салмана Рушди «Ухажерчик» из серии «Восток Запад». Здесь моя рецензия на эту книгу (меня определяйте по нику florchik ;) часть рецензии выложу ниже). Также возможно и отзывы других интересно там будет почитать.

Умышленно ли случайно ли, но все-таки автор пал жертвой всеобщего индийского бзика – сравнивать эти два совершенно несравниваемых мира. Индия и Европа – вечная борьба за первенство в сознании жителей Индостана, заложенная в менталитет еще на генном уровне. Вот и автор через рассказы сравнивает два этих разных мира. Глупое занятие, но интересное для нас, простых читателей :)

Восток же в его рассказах, как говорится, дело тонкое. Да, простые небогатые и весьма наивные, к слову, люди, но отважные и с достоинством, с принципами и почитанием вековых традиций. Подумаешь, эти принципы уже давно, мягко говоря, неактуальны, но индийцы так жить привыкли, и уклад этой жизни менять не особо-то стремятся.

В этом-то по-моему и отличие Индии и Европы – мы стараемся развиваться, куда-то бежать, все успевать, а индийцы предпочитают привычное неспешное существование в угоду семье и своим богам. Это просто полярно разные культуры, поэтому я считаю, что усмешки в адрес той или иной в принципе неуместны, лучше просто воздержаться, даже если чего-то не понимаешь или что-то кажется невероятным.

Очень рекомендую почитать!

1

Никогда в жизни уборщик и привратник большого многоквартирного дома по прозвищу Миксер не встречал таких крохотных женщин — кроме разве что карлиц, — какой была шестидесятилетняя Мэри-Конечно, которая, придерживая рукой свое белое с красной оторочкой сари и поблескивая сединой в аккуратно собранных на затылке узлом волосах, одолевала ступеньки перед парадным входом, будто это были Альпы.

— Нет, — сказал он вслух. Не Альпы, какие-то другие горы.

— Гхаты, — сказал он гордо. Слово из школьного атласа, выученное много лет назад, когда Индия была далекой, почти как райские кущи. (Теперь кущи стали дальше, чем Индия, зато преисподняя придвинулась ближе.) — Западные Гхаты, Восточные Гхаты и еще Кенсингтонские, — сказал он, ухмыльнувшись. — Такие горы.

Она остановилась перед ним посредине обшитого дубовыми панелями вестибюля.

— На хинди «гхаты» еще и ступени, — сказала она. —Да, конечно. Например, в священном городе Варанаси есть спуск, где сидят брамины и собирают у филигримов деньги, и он называется Дасапшамедха-гхат. Такие широкие-преширокие ступени, которые идут к Гангу. О да, конечно! А еще есть Маникарника-гхат. В Маникарни-ке, в доме, где с крыши прыгает тигр, — конечно, не настоящий, крашенный «техниколором», а вы что подумали? — в этом доме покупают огонь, прячут в коробку, а потом, когда умирают близкие, от него разжигают костер. Погребальный костер пахнет сандалом. Фотографировать похороны нельзя; нет, конечно, ни в коем случае.

Он прозвал ее Мэри-Конечно, потому что она никогда не говорила просто «да» или просто «нет»; а всегда «о-да-конечно» или «нет-конечно-ни-в-коем-случае». Сам он, с тех пор как стала отказывать голова, в которой когда-то он был более чем уверен, всегда пребывал в растерянности и сомневался во всем, оттого и ее убежденность поначалу вызвала в нем тоску, потом зависть, а потом нежность. А всколыхнувшаяся эта нежность оказалась чувством настолько забытым, что он еще долгое время думал, будто дело в китайских пельменях, которые он приносил домой из забегаловки на Хай-стрит.

Английский язык давался Мэри с трудом, и отчасти по этой причине старый развалина Миксер окончательно проникся к ней нежностью. «П» никак у нее не вставало на место и нередко превращалось то в «ф», то в «к», и, выкатив в вестибюль плетеную корзину на колесиках, она говорила: «Я за кокуфками», а вернувшись, отвечала на его предложение поднять покупки по ступенькам парадного гхата: «Конечно, кожалуйста». (Однако на хинди или конкани «п» и «ф» свое место знали.) Мало того, Мэри так и не сумела толком усвоить смысл слова «уборщик», решив, что коли человек ухаживает за домом, так он «ухажерчик», и потому, когда лифт трогался с места, громко благодарила сквозь решетку: «Ухажерчик! Спасибо. Да, конечно».

Таким образом, он вдруг стал ухажерчиком, подчинившись трогательному обаянию Мэри и чувству, шевельнувшемуся где-то под ложечкой.

— Ухажерчик, — повторял он, встав перед зеркалом, когда лифт скрывался из глаз. После выдоха на стекле оставался дымчатый образ слова. — Ухажерчик ухажерчика уходил.

О’кей, пусть будет «ухажерчик». Каких только прозвищ ему ни давали, он никогда не обращал на них внимания. На это не только обратил, но даже решил ему соответствовать.

2

В течение многих лет я хотел написать рассказ о нашей айе*, нашей няне Мэри-Конечно, которая вырастила нас — и меня, и сестер — наравне с матерью, о ней, об «ухажерчике» и об их романе, который случился в начале шестидесятых годов, когда все мы жили в Лондоне в доме под названием Ваверлей-хауз; хотел, но по тем или иным причинам так за него и не взялся.

Надолго потеряв Мэри из виду, я недавно получил от нее письмо. В письме она говорила, что ей девяносто один год, что ей сделали серьезную операцию, что живет она в бомбейском районе Курла у племянницы, которая сама без гроша, и ей стыдно сидеть на шее, и она просит прислать каких-нибудь денег.

Я выслал денег и вскоре получил благодарственную открытку от племянницы по имени Стелла, написанную той же рукой, что и письмо от айи. Племянница писала, что «айа» (в детстве мы произносили это слово как палиндром) очень тронута тем, что я не забыл ее за столько лет. «Рассказы о вас, о детях, я слушала всю свою жизнь, — продолжала она, — так что вы мне почти родные. Может быть, вы даже помните мою мать, сестру Мэри? К несчастью, она умерла. Те перь все письма для Мэри пишу я. Мы обе желаем вам всего самого лучшего».

Открытку от незнакомой родственницы я получил в изгнании, вдали от страны, которую любил, и от той, в которой родился, и слова эти тронули глубоко спрятанные в душе струны. К тому же мне стало стыдно оттого, что за столько лет я почти ничего не сделал для Мэри. И стало как никогда важно написать много раз откладывавшийся рассказ про нашу айю и ее благородного рыцаря, которого она — случайно, но метко — произвела в «ухажерчики». Я понял, что история эта не только о них, но обо всех о нас.

3

Его фамилия была Месир, сам он ее произносил как-то вроде Миширш, с неуловимым акцентом, вывезенным из-за «железного занавеса», из стран, где все должно быть неуловимо — на всякий случай, как торжественно объяснила моя сестра Дюрре: вдруг за тобой шпионят, или гонятся, или еще что. Имя тоже начиналось с «М», но состояло сплошь из одних «коммунистических согласных», как мы называли все эти «з», «с» и «в», между которыми не оставалось ни малейшего пространства, куда можно было бы вставить гласную, так что его произносить я и не пытался.

Поначалу мы хотели было прозвать его в честь одного персонажа комикса, немного похожего на Элмера Фудда* злого мистера Мксюзтплка из Пятого измерения, который превратил жизнь благородного Супермена в сущий кошмар и проказничал до тех пор, пока Оле Зупе хитростью не заставил его произнести свое имя задом наперед: Клптзюскм, отчего тот наконец вернулся обратно в Пятое измерение; но поскольку мы сами так и не научились говорить Мксюзтплк (не говоря уже о Клптзюскме), то от этой идеи пришлось отказаться.

— Будем звать его просто мистер Миксер, — ради простоты жизни в конце концов предложил я. — Миштер Микшер Миширш.

Мне было пятнадцать, невостребованное еще семя мешало жить, из чего следовало, что я тогда был способен нахамить человеку в лицо, причем не всегда безобидному, как мистер Месир после инсульта.

Больше всего мне запомнились его розовые резиновые перчатки, которые он не снимал, кажется, никогда, по крайней мере до тех пор, пока не явился к Мэри-Конечно…

Так или иначе, когда я в глаза назвал его Микшером, а мои сестры Дурре и Муниза шмыгнули в лифт и громко захихикали, Месир лишь добродушно ухмыльнулся и спокойно кивнул головой:

— О’кей, зовите меня как хотите, — и отправился снова натирать медные ручки и рамы.

Дразниться стало неинтересно, я тоже вошел в лифт, и мы поехали на пятый этаж, распевая во все горло «Не могу тебя разлюбить», будто Рей Чарльз, правда, у нас получалось довольно противно. Но мы были в темных очках, и потому все равно было похоже.

4

Было лето 1962 года, и школа была на каникулах. Шехерезаде тогда как раз исполнился год. Дюрре было четырнадцать, Мунизе десять, но хлопот с ней уже было полным полно. Частенько мы втроем — вернее, вдвоем, мы с Дюрре; Муниза ужасно хотела войти в наш дуэт, но безуспешно — становились возле кроватки Шехе-резады и начинали ей петь.

— Никаких детских глупостей, — как-то решила Дюрре, и мы обходились без глупостей, потому что лидером была она, хотя и была меня на год младше.

Мы не пели колыбельных, а исполняли хиты Чабби Чеккера, Нейла Седаки, Элвиса и Пата Буна в собственной аранжировке.

— Почему же ты не идешь домой, торопыжка Гонсалес? — замирая от счастья, голосили мы кто в лес, кто по дрова и при этом скакали, вертели, крутили свой «мешочек хлопка»*.

Скакали, вертели, крутили до тех пор, пока махараджа Б. из квартиры под нами не поднимался жаловаться, и тогда айя просила, чтобы мы вели себя тише.

— Вот какая джамбалайя, Джамба-айя влюблена! — кричала Дюрре, и Мэри густо, по-настоящему краснела. И мы дружно и плавно — ой-вой-вай — заводили модную в те времена «Джамбалайю». Но если Шехерезада начинала плакать, то входил отец — голова, как у быка, вперед, из ноздрей дым… Да, тогда нам не помог бы даже волшебный талисман.

Я проучился в интернате уже год, когда отец решил переселиться в Англию всей семьей. Это решение, как и все прочие свои решения, он принял сам, не объясняя и не обсуждая его ни с кем, даже с матерью. Вначале, сразу после приезда, отец снял две квартиры в Бейсуотере на одном этаже в довольно обшарпанном доме с на званием Грэм-корт, смотревшем на тихую, ничем не примечательную улочку, которая шла от куинсуэйского кинотеатра «Азбука» до Порчес-терских бань. Одна квартира предназначалась для него, а в другой жили мать, трое девочек, айя, а на каникулах еще и я. В Англии, где алкоголь продавался свободно, отец не стал добродушнее, и потому вторая квартира была для нас в некотором смысле спасением.

Чуть ли не каждый вечер он выпивал бутылку красного «Джонни Уокера», разбавляя виски содовой из сифона. И когда он пил, мать не осмеливалась пересечь лестничную площадку.

— Он там строит мне рожи, — говорила она.

Айя Мэри относила ему обед и отвечала на телефонные звонки (если отцу было что-нибудь нужно, он нам звонил). Не знаю почему, но приступы пьяной ярости никогда не имели отношения к Мэри. Она говорила, это потому, что она старше отца на девять лет и умеет поставить его на место.

Но через несколько месяцев отец снял другую, четырехкомнатную квартиру в новом месте, немногим получше прежнего. Это был дом на Кенсингтон-корт В-8, который назывался Ваверлей-хауз. Среди жильцов в доме оказался даже не один, а сразу два махараджи — махараджа П., легкомысленный и веселый, и махараджа Б., о котором я уже упомянул. Квартира для такой семьи была тесная: мать с отцом и крошкой Шухерозадой (как все чаще ласково стали ее называть сестры) поселились в большой спальне, мы втроем в другой, совсем маленькой, а бедная Мэри, как ни стыдно признаться, спала на соломенном тюфяке, который вечером расстилала на ковре в гостиной. В третьей спальне отец устроил себе кабинет, где стояли телефон, Британская энциклопедия, журналы «Ридерз дайджест» и запиравшийся на ключ шкафчик под телевизором. Войти туда можно было только с риском для жизни. Там было лежбище Минотавра.

Однажды утром мать уговорила отца сходить в аптеку купить что-то для маленькой. Вернувшись, он вошел в комнату, держась рукой за щеку, и глаза у него были, каких я никогда не видел — обиженные, как у ребенка.

— Она меня ударила, — жалобно сказал он.
— Как! Ай боже мой! Что ты говоришь? — засуетилась мать. — Кто тебя ударил? Тебе больно? Покажи-ка, дай я посмотрю.

Я ничего не сделал, — сказал отец, стоя посреди комнаты, все еще с аптечным пакетом в другой руке, щеки у него горели и стали похожи цветом на Миксеровы перчатки. — Я спросил все по списку. Она сначала была такая приветливая. Я попросил детскую смесь, детскую присыпку «Джонсона», мазь для десен, и она все принесла. А потом я спросил, есть ли у нее соски́ и она дала мне пощечину. Мать пришла в ужас.
— За это?
Мэри тоже возмутилась.
— Что за безобразие! — поддержала она мать. — Я была там, в этой аптеке, есть там сошки́, на витрине, большие и маленькие.

Дюрре и Муниза попадали на пол. Они обе катались со смеху и дрыгали ногами.
— Ну-ка немедленно закройте рты, вы, обе, — приказала мать. — Какая-то сумасшедшая ударила по лицу вашего отца. Что тут смешного?
— Быть не может, — простонала Дюрре. — Ты подошел к девушке и сказал… — Тут она снова схватилась за живот и затопала ногами, — есть ли у вас соски́?

Отец окончательно побагровел, что означало, что он сердится. Дюрре постаралась побыстрее справиться с новым приступом смеха.
́— Папа, — наконец сказала она, — нужно было спросить не соски́, а со́ски, соски́— это на груди.

Мать и Мэри невольно прыснули, прикрыв рот ладошкой, а отец смутился.

— Какое бесстыдство, — сказала наша мать. — Надо же, так одинаково все назвать!
От огорчения она даже прикусила язык.
́— Англичане есть англичане, — вздохнула Мэри-Конечно. — Но все-таки это слишком. Да, конечно, даже для них.

Я люблю вспоминать этот случай, потому что тогда впервые в жизни мы видели смущение отца; история вошла в наши легенды, а девушка из аптеки стала объектом величайшего восхищения. (Мы с Дюрре заглянули в аптеку, чтобы на нее посмотреть, простенькую девушку лет семнадцати, невысокую, с большой и очень даже заметной грудью, а она, услышав, как мы шепчемся, окинула нас таким свирепым взглядом, что мы удрали.) Но кроме всего прочего, еще и потому, что благодаря всеобщему хохоту, мне удалось скрыть, что и я, прожив в Англии уже целый год, сделал бы ту же ошибку, что и отец.

Проблемы с английским были не только у айи или у родителей. Мои школьные приятели не раз дразнили меня, когда я на свой бомбейский манер говорил «возрастание» вместо «воспитание» («Ну и где это ты возрос?»), «втройне» вместо «в-третьих» и называл макаронами любую вермишель. До того случая у меня не было ни малейшей возможности пополнить свой словарь, выяснив разницу между сосками и сосками.

5

Когда Миксер пришел за Мэри, я почувствовал легкий укол ревности. В старом костюме, который стал ему чересчур свободен, и брюки пришлось подтянуть ремнем, трепеща от благоговения, он позвонил в нашу дверь, а в руках, наконец без перчаток, держал розы. Открывший ему отец окинул Миксера испепеляющим взглядом. Отец был немножко сноб и страдал от того, что в квартире отсутствует вход для слуг, так что и уборщику приходилось открывать, будто он принадлежал к тому же самому кругу, что и мы.

— Мэри, — выдавил из себя Миксер, облизнув губы. — Мисс Мэри, пришел, увидеть, я.
— Подождите, — сказал отец и захлопнул дверь у него перед носом.

С тех пор каждый день Мэри-Конечно после обеда встречалась с Миксером, хотя их первая прогулка едва не закончилась печально. Миксер решил показать ей «Запад», то есть еще так и не виденный ею туристский Лондон, но при входе на эскалатор на станции «Пиккадилли-сёркус», пока Месир, с трудом выговаривая слова, читал для Мэри плакаты, которые та сама прочесть не могла — «Расстегни банан» и «Бреем чисто, чисто бреем», — край сари затянуло под ленту, отчего все ее одеяние моментально стало разматываться. Мэри, как юла, завертелась на месте и изо всех сил завопила: «О баап! Баап-ре! Баап-ре-баап-ре-баап-ре!»* Месир спас ее, нажав на кнопку аварийного выключателя раньше, чем сари успело размотаться до конца, показав всему миру ее нижние юбки.
— Ах, ухажерчик! — всхлипывала она потом у него на плече. — Пожалуйста, никаких эскалаторов, нет-нет-нет, ни в коем случае!

Мои собственные любовные устремления целиком сосредоточились на лучшей подружке Дюрре, польской девочке по имени Розалия, которая по выходным работала в магазине Фейма-на на Оксфорд-стрит. И все мои выходные в течение целых двух лет были отданы ей. Иногда Розалия позволяла мне сопровождать ее на обед, и я покупал ей кока-колу или бутерброд, а однажды пошла со мной на стадион, где мы, стоя в верхнем ряду, смотрели первый матч Джимми Гривза за «Спурс». «Давай, давай, Джимми!» — усердно орали мы. После матча она позвала меня в заднюю комнатку за прилавком, где позволила поцеловать себя два раза и коснуться груди, но это было все, чего я добился.

Потом у меня объявилась дальняя родственница по имени Шандни, сестра матери которой вышла замуж за брата моей матери, но потом, правда, развелась. Шандни была на полтора года меня старше и до того сексуальна, что при одном взгляде на нее делалось дурно. Она училась классическим индийским танцам, сразу и одис-си, и бхарат натьям, в обычной жизни носила черные узкие джинсы и черный облегающий свитер без ворота и время от времени брала меня с собой к Ванджи, где была знакома едва не со всей толпой завсегдатаев, так или иначе связанных с народной музыкой, и звали ее там все Лунный Свет, то есть Шандни, но по-английски. Я курил с ними без перерыва, а потом бегал в туалет, где меня рвало.

Шандни могла свести с ума. Мечта тинейджера, струившийся Лунный Поток в черных одеждах, пролившийся на землю, подобно богине Ганга. Но я для Шандни был всего-навсего желторотый какой-то там брат, с которым она возилась, потому что сам он еще ничего в жизни не соображает.

Детка, приходи сегодня ночью, — голосили на тирольский лад «Времена года». И я точно знаю, что они при этом чувствовали. — Приходи-ходи-ходи сегодня ночью. И покрепче обними, когда придешь.

6

Они ходили гулять в Кенсингтон-гарденс.
— Пэн, — говорил Миксер, показывая на статую. — Маачик. Потеряли. Так и не вырос.

Они ходили в «Баркерс & Понтингс» и в «Дер-ри & Том», будто бы подбирая мебель и занавески для дома. Бродили по супермакетам, будто бы выбирая деликатесы к званому обеду. В его закутке со входом из вестибюля пили чай, который он называл «обезьяньим», и «жарили» пресный хлеб на решетке электрического камина.

Благодаря Месиру Мэри наконец обрела возможность смотреть телевизор. Больше всего ей понравились детские программы, в особенности та, которая называлась «Семья Кремень». И как-то раз, смущенно хихикая от вдруг появившейся смелости, она сказала, что Фред и Вильма точь-в-точь ее сахиб и бигум сахиба*, а Месир, с не меньшей отвагой, показал пальцем на Мэри, потом на себя, широко улыбнулся и произнес: «Щебенка».

А как-то в другой раз, когда в новостях после мультфильма некий английский джентльмен с лисьим лицом, тонкими усиками и глазами безумца прочел гневную речь против иммигрантов, Мэри-Конечно застучала в знак протеста по телевизору:
— Хали-пили бом марта, — сказала она и перевела, чтобы доставить удовольствие хозяину: — Чего кричит как резаный? Выключи.

Нередко их занятия прерывали оба махараджи — и Б., и П., — спускаясь звонить из телефонной будки, чтобы разговор не услышали жены.
— Малышка, да забудь ты этого парня, — весело говорил принц П., который, похоже, целыми днями ходил в белых теннисных брюках и носил на руке здоровенный золотой «Ролекс», почти терявшийся в густой черной поросли. — Со мной будет веселее, крошка, войди в мою жизнь.
Махараджа Б. был старше, противней и приземленней.
— Да, принесу все, что нужно. Номер заказан на имя мистера Дугласа Хоума. С без пятнадцати шесть до семи пятнадцати. Ты взяла прейскурант? Пожалуйста, не забудь. Линейка нужна деревянная, два фута. И еще передник с оборками.

Тем он и остался в моей памяти, этот дом под названием Ваверлей-хауз, с его недружными семейными парами, с его пьянством и флиртами, неосуществленным вожделением юности, с махараджей П., каждую ночь с ревом уносившимся в страну лондонских казино в красной спортивной машине с соответствующей блондинкой, и махараджей Б., выходившим на Кенсингтон-Хай-стрит всегда незаметно, даже ночью в темных очках и даже летом с поднятым воротником пиджака; и центром этого нашего мира были Мэри-Конечно и ее ухажерчик, которые пили свой «обезьяний» чай и вслух подпевали, когда исполнялся государственный гимн Бедрока*.

Они были совсем не похожи на Барни и Бетти Щебенку. Они были вежливы, церемонны. Он за ней… ухаживал. Добивался ее расположения, и она это принимала, будто скромница инженю, склоняя голову в колечках кудрей на плечо поклонника.

7

Как-то в середине семестра 1963 года я провел выходные в Бекклесе, в Суффолке, в доме фельдмаршала сэра Чарльза Лютвидж-Додж-сона, давнего поклонника Индии и друга нашей семьи, который прилагал все усилия, чтобы я получил британское подданство. В тот раз Додо, как его все называли, пригласил в гости только меня, сказав, что хочет познакомиться со мной поближе.

Он был огромный, настоящий великан с уже обвисшими, правда, щеками, а жил в крохотном, крытом соломой домике, где вечно стукался обо что-нибудь головой. Неудивительно, что порой он становился раздражительным — Гулливер, запертый в лилипутском розовом садике с крокетной площадкой, церковными колоколами и старыми фотографиями, где еще слышался зов старых боевых труб; там был его Ад.

Весь день я чувствовал себя неловко и неуклюже, пока Додо не спросил, не играю ли я в шахматы. Немного струсив при мысли о том, что играть предстоит с фельдмаршалом, я кивнул и через девяносто минут, к своему великому изумлению, выиграл.

Я важно прошествовал в кухню с намерением слегка похвастать победой перед миссис Лид-дель, которая много лет была домоправительницей у старого вояки. Но не успел я войти, как она сказала:
— Только не это. Вы ведь не обыграли его?
— Да, — сказал я, изобразив безразличие. — Собственно говоря, да, обыграл.
— Осподи, — сказала миссис Лиддель. — Вы за это поплатитесь. Идите и попросите еще одну партию и, уж будьте любезны, проиграйте.
Я сделал, как было велено, но в Бекклес меня никогда больше не приглашали.

Так или иначе, выигранная у Додо партия придала мне уверенности в своих силах, и потому, когда я вернулся в Ваверлей-хауз после вводного курса и Миксер предложил мне сыграть (Мэри, с великой гордостью и некоторыми преувеличениями, уже похвастала ему победой в битве при Бекклесе), я сказал: «Конечно, ничего не имею против». В конце концов, обыграть старого простофилю дело нехитрое.

Затем последовало буквальное избиение младенцев. Миксер не просто разбил меня в пух и прах; он лопал мои фигуры легко, будто завтрак, будто какую-то глазунью. Я не верил своим глазам — коварный гамбит, стремительно менявшиеся комбинации, мощные атаки, ломавшие мою невероятно убогую, вымученную защиту, — и я сам попросил сыграть второй раз. Во второй раз он разбил меня еще легче. Я сидел уничтоженный, готовый вот-вот заплакать. Но большие девочки не плачут, — напомнил я сам себе, и песенка сама закрутилась дальше: — Просто отговорка, не иначе.
— Кто вы такой? — вопросил я, от унижения тяжело выговаривая слова, будто к языку была подвешена гиря. — Переодетый черт?
Миксер улыбнулся широкой глуповатой улыбкой.
— Гроссмейстер, — сказал он. — Давно. Раньше. Пока голова.

— Вы гроссмейстер? — повторил я будто сквозь сон. И вдруг с ужасом вспомнил, что действительно встречал его имя в книгах по классическим шахматам — Нимзо-индийская защита, — сказал я вслух.
Он просиял и отчаянно закивал головой.
— Тот самый Месир? — спросил я с изумлением.
— Тот, — сказал он.

В углу неряшливого стариковского рта скопилась слюна. Об этой развалине написано в книгах. То есть это вот об этом человеке. И пусть теперь мозги у него скрипят, как щебенка под ногами, он все еще в состоянии сам вытереть о меня ноги.
— Играет леди, — ухмыльнулся он.
Я не понял.
— Мэри, леди, — сказал он. — Да, да, конечно.
Она разливала чай и ждала моего согласия.
— Айя не умеет играть, — растерянно сказал я.
— Я учусь, баба, — сказала она. — Что такое шахматы, а? Всего-навсего игра.

И она так же безжалостно разбила меня наголову, да еще черными. Это был не лучший день моей жизни.

8

Из книги «100 самых поучительных партий» Роберта Речевского, 1961:
М. Месир — М. Нейдорф
Даллас, 1950, Нимзо-индийская защита

Трудно отражать атаки настоящего тактика, атаки стратега отразить почти невозможно. Никакая безупречно проведенная тактическая комбинация не идет в сравнение с приведением в исполнение стратегического замысла. Стратег держит противника в напряжении и не дает вздохнуть.

Взять, к примеру, далласскую партию: Месир ставит слона на g6 и берет под контроль центр поля. Проводит пешку и блокирует королеву Угрожает королю. Бедный противник растерян, что делать? Всех сразу не защитить! С какой стороны последует удар?

Нужно было видеть, как Месир вынудил Нейдор-фа метаться по всему полю в попытке защитить то один, то другой фланг!

Шахматы стали их языком. Старый Миксер, невнятный и невразумительный, за шахматной доской вновь обретал утраченную способность выражать мысли изящно и остроумно. И Мэри-Конечно, быстро делавшая успехи—для человека, который не умеет ни читать, ни писать, ни выговаривать «п», с обидой думал я, слишком быстро, — лучше других могла оценить виртуозность поверженного судьбой гроссмейстера, неожиданно ставшего для нее другом.

Он учил ее со всем терпением, без конца показывал повторяющиеся, невыразительные гамбиты и комбинации, пока она не начала понимать их смысл. Он поддавался, подсказывал ход, объяснял все его последствия и мало-помалу открывал перед ней бесконечные возможности шахмат.

Такой был его способ ухаживать.
— Это будто бы криключение, баба, — как-то раз попыталась объяснить мне свое отношение к игре Мэри. — Знаешь, он будто открывает мне другую страну. Что за жизнь там, баап-ре! Кри-красная и ужасная, и забавная, и вся в загадках. Для меня там все будто открытие. Как тебе объяснить? Мне нравится. Удивительная игра.

Тогда я понял, насколько дело серьезно. Мэри-Конечно, которая никогда не была замужем, уже дала понять старому Миксеру, что «вертеть хвостом» в ее возрасте поздновато. Уборщик же был вдовцом, а следы взрослых его детей давно потерялись где-то за неприступными стенами Восточной Европы. И он с увлечением предался шахматному флирту, не надоедавшему благодаря новизне каждой партии, согревшему их изголодавшиеся по теплу постаревшие души.

Что сказал бы на это Додо? Скорее всего, оскорбился бы, посмотрев на то, как шахматы, его шахматы, во все времена служившие теоретикам войн наглядным пособием для отработки тактики, превратились у них в искусство любви.

Что же касается меня, то разгром, который мне учинили Мэри-Конечно вместе со своим Ухажерчиком, стал только началом неприятностей. Дюрре с Мунизой заболели свинкой, и я, несмотря на старания матери нас разделить, все-таки заразился. Несчастный, я лежал, слушая врача, который говорил, чтобы я не вставал с постели и вообще без необходимости даже не пытался подняться.

— Если же вы ослушаетесь, — говорил он, — родителям даже не придется вас наказывать. Вы накажете себя сами.

Следующие несколько недель я провел в постели, денно и нощно снедаемый страхом при мысли об изуродованных яичках и о неизбежных последствиях — все кончено, не начавшись, это нечестно! — но пуще всего страдал от непрестанных насмешек быстро выздоровевших сестер. В конце концов повезло: болезнь задела лишь верхние железы.

— Подумать только, до чего повезло всем твоим девушкам, бхаи*, — фыркала Дюрре, прекрасно осведомленная о моих неудачах с Розалией и Шандни.

По радио все время пели, до чего хорошо жить в шестнадцать лет. Где были в то лето все эти мои сверстники, мальчики и девочки, вкушавшие радости жизни? Может быть, колесили в «студебеккерах» по просторам Америки? Среди своих я таких не встречал. Лондон, то есть район Кенсинг-тон-гарденс В-8, слушал Сэма Кука. Еще один субботний вечер… Может быть, первым номером среди хитов и была песня о счастливой любви, но мы вместе с Сэмом одиноко тосковали в самом низу таблиц, мечтая о счастливой встрече и так далее, и чувствовали себя, мягко говоря, отвратительно.

9

— Баба, скорее вставай.
Среди ночи айя трясла меня за плечо. Громкий шепот наконец вырвал меня из сна, и я вышел, зевая, как был, в пижаме. Возле нашей двери на площадке, привалившись к стене и поскуливая, скорчился Миксер. Под глазом у него был синяк, а на губах запеклась кровь.
— Что случилось? — мгновенно проснувшись, спросил я у Мэри.
— Люди, — запричитала Мэри. — Угрожали. Избили.

В тот вечер в его закуток заглянул веселый махараджа П.
— Если меня будут искать… э-э… неприятные типы, меня нет, о’кей? О, вы пьете чай, как мило! Наверх не пускайте, о’кей? Дам хорошие чаевые.

Немного погодя в закутке появился старый махараджа Б., вид у него был встревоженный.
— Суно, слушай, — сказал махараджа Б. — Ты знать не знаешь, где я, самаджх лийа? Дошло? Меня ищет какая-то рвань. Ты ничего не знаешь. Уехал за границу, ачча?* Уехал за границу надолго. Это твоя работа, приятель. Хорошо награжу.

Поздно ночью в дом действительно ввалились два мерзких типа. Похоже, наш веселый и волосатый принц П. влез в карточные долги.
— Нет, — Миксер улыбнулся пошире. — Его нет.

Типы медленно закивали. У них были длинные волосы и толстые, как у Мика Джаггера, губы.
— Деловой, а? Значит, нужно было назначить время, — сказал первый, обращаясь к другому. — Говорил я тебе, надо было сначала позвонить?
— Говорил, — согласился второй. — С человеком королевских кровей, сказал ты, надо повежливей. Ты был прав, сынок, а я, клянусь папой, ошибся. Виноват, клянусь мамой.
— Надо оставить визитку, — предложил первый. — Тогда он будет знать, кто его ищет.
— Блеск, — сказал второй и дал Миксеру в зубы. — Вот ты ему все и передашь, — сказал второй и двинул старику в глаз. — Когда вернется. Уж не забудь.

После них Миксер запер дверь на замок, и потом, уже за полночь, в нее застучали.
— Кто? — спросил Миксер.
— Друзья махараджи Б., — ответил голос. — Ах, простите, случайно солгал. Мы знакомые махараджи.
— Знакомые его дамы, — поправил его второй. — Чтобы уж быть совсем точными.
— По этой причине мы просим аудиенции, — сказал первый.
— Нет, — сказал Месир. — Самолет. Нет. Нет его.

За дверью наступила тишина.
— Самолеты хорошо, пам-па-рам-парам-пам. В Биарриц, в Монте-Карло, куда он улетел, а?
— Будьте любезны, — сказал первый голос, — передайте Его Высочеству, мы с нетерпением ждем его возвращения.
— И наши лучшие пожелания нашему общему другу, — сказал второй голос. — Ждем с нетерпением.

Противник растерян, что делать? В голове бессвязно замелькали фразы из шахматного учебника. Всех сразу не защитить! С какой стороны последует удар? Нужно было видеть, как Месир вынудил Нейдорфа метаться в попытке защитить то правый, то левый фланг!

Хотя в этот раз обошлось без применения силы, Миксер, вернувшись в каморку, заплакал. Потом он поднялся в лифте на пятый этаж и через щель почтового ящика шепотом вызвал Мэри, которая спала на полу на своем матрасе.
— Я не хотела будить сахиба, — сказала Мэри. — Ты и сам понимаешь, а? А бигум так устает за день. Так что скажи нам, баба, ты, что делать?
Какого решения она ждала от меня? Мне было шестнадцать лет.
— Миксер должен вызвать полицию, — не оригинально предложил я.
— Нет, нет, баба, — горячо запротестовала Мэри. — Если у махарадж будет скандал из-за ухажерчика, в виноватых останется только он.

Других предложений у меня не оказалось. Они оба смотрели на меня умоляющими, испуганными глазами, а я стоял перед ними и чувствовал себя дурак дураком.
— Идите спать, — сказал я. — Утром что-нибудь придумаем.

Сначала была тактическая атака, подумал я. Пешки нанесли удар. Потом пошла в ход тяжелая артиллерия, началась стратегическая разработка. Стратег держит противника в напряжении и не дает вздохнуть.

Утром ничего не произошло, тучи рассеялись. Уже не верилось ни в кулаки, ни в угрозы. Днем в закуток к ухажерчику зашли оба махараджи и оба сунули в кармашек жилета по пятифунтовой бумажке.
— Защитил свою крепость, приятель. Молодец, — сказал принц П., а махараджа Б. с чувством добавил:
— Держись. Все в порядке, ачча? Все закончилось.

В тот день после обеда мы втроем — с айей Мэри и ухажерчиком — держали военный совет и пришли к выводу, что никаких действий больше не требуется. В подобных ситуациях привратник всегда на передовой, говорил я, а он свой рубеж удержал. Самое страшное позади. Подтверждение получено. Всё, конец.

— Всё, конец, — с сомнением повторила айя, но ей так хотелось успокоить Месира, что она быстро согласилась и посветлела лицом. — Ухажерчик, — сказала она. — Конечно! Всё в корядке, конец.

От радости она захлопала в ладоши и предложила ему сыграть в шахматы, а Миксер впервые отказался.

10

На какое-то время бурные события в доме оторвали меня от мыслей о Мэри-Конечно и Миксере.

Для одиннадцатилетней нашей Мунизы несколько рановато началось трудное время. Вспыльчивая, как и отец, она тоже стала подвержена вспышкам ярости и, когда теряла контроль, бывала невыносима. В то лето Муниза, кажется, не упустила ни одного случая сцепиться с отцом и, несмотря на свой нежный возраст, почти на равных мерялась с ним силами. (Однажды, когда я вмешался в их схватку в кухне, Муниза схватила кухонные ножницы и недолго думая запустила в меня. Ножницы пропороли мне ногу. С тех пор я старался держаться от их ссор подальше.)

Наблюдая за этими баталиями, я начал сомневаться в смысле семьи как таковой. Я смотрел на вопившую сестру и думал, до чего успешно она справлялась с задачей разрушения и себя, и отношений с людьми, в которых нуждается больше всего на свете.

Смотрел, как кривится лицо отца, и думал о британском гражданстве. По тогдашнему своему индийскому паспорту я мог ездить только в несколько стран, аккуратненько перечисленных на страничке справа. Но вскоре должен был получить новый, британский, и тогда собирался уехать от них от всех. Я не желал больше видеть ничьих искривленных лиц.

В шестнадцать лет еще думаешь, будто от отца можно сбежать. Еще не замечаешь в своем голосе его интонаций, не видишь, как повторяешь его походку и жесты и даже расписываешься, как он. Не слышишь отцовского шепота в голосе своей крови.

В тот день, о котором я сейчас собираюсь рассказывать, они опять довели до крика двухлетнюю Кхоти Шехерезаду, маленькую Шухерозаду, которая всегда начинала плакать во время ссор. Мама с айей быстренько подхватили ее на руки, посадили в сидячую коляску и удалились.

Они ушли на Кенсингтонскую площадь, где, устроившись на газоне, вполне философски дали ей выплакаться и устать. Когда наконец начало смеркаться и малышка уснула, они двинулись домой. Возле дома подошли два модно одетых парня в застегнутых пиджаках с круглым вырезом без воротника, как у «Битлз», и с такими же, как у них, стрижками. Один, очень вежливо, спросил у моей матери, не является ли она женой махараджи Б.
— Нет, — ответила польщенная мать.
— Думаю, все-таки это вы и есть, — не менее вежливо сказал второй «битл». — Поскольку вы направляетесь в дом Ваверлей-хауз, где и проживает махараджа Б.
— Нет-нет, — ответила мать, зарумянившись от удовольствия. — Мы совсем другая семья, хотя тоже из Индии.
— Понятно, — понимающе кивнул первый «битл» и, к великому изумлению матери, потер себе переносицу и подмигнул: — Мадам инкогнито. Хорошо, никому ни слова.
— Простите, — сказала мать, начиная терять терпение. — Вам нужны другие дамы, не мы.
Второй «битл» подставил ногу под колесо коляски.
— Известно ли вам, мадам, что «другие дамы» нужны вашему мужу? Да, да. И даже, если
позволите, очень нужны.
— Очень и очень, — сказал первый «битл», потемнев лицом.
— Говорят же вам, я вовее не махарани-бигум, — неожиданно испугавшись, сказала мать. — Мы даже не знакомы. Пожалуйста, позвольте пройти.
Второй «битл» подошел еще ближе. Изо рта у него пахло ментолом.
— Одна из понадобившихся ему дам наша, с вашего позволения, подопечная, — пояснил он. — Такой у нас договор. Дама под нашей защитой, с вашего позволения. Следовательно, мы и несем ответственность за ее благополучие.
— Ваш муж, — с жутковатой улыбкой сказал первый «битл», повысив голос на тон, — ваш долбаный муж кое-что ей попортил. Слышите, ваше величество? И хорошо попортил.
— Фрошу вас, это не наш вид личности, — сказала Мэри-Конечно. — В Ваверлей-хауз много семей из Индии. Мы корядочные леди.
Второй «битл» что-то достал из внутреннего кармана. Блеснуло лезвие.
— Чурки долбаные, — сказал он. — Понаехали сюда, мать вашу, а вести себя не умеют. Сидели бы себе, мать вашу, в своем долбаном Чуркистане. Задницы долбаные… А теперь, леди, — сказал он вдруг снова спокойно, держа перед ними нож, — расстегните блузки.

В эту минуту у подъезда Ваверлей-хауз раздался громкий вопль. Все четверо, они повернулись и увидели, как из дома выскочил Миксер, голося что есть мочи и размахивая руками, будто взбесившийся гусь.
— Привет, — сказал «битл» с ножом, явно забавляясь сценой. — Это еще кто? Что за долбаный идиот?
Миксер пытался заговорить, от усилия его затрясло, но изо рта вылетали лишь нечленораздельные звуки. Проснулась Шехерезада и присоединилась к нему. Парням это не понравилось. Вдруг у Миксера внутри что-то замкнуло, и он жуткой скороговоркой выпалил:
— Сэры, сэры, нет, сэры, нет, это не те женщины, женщины махараджи на четвертом этаже, сэры, нет, Богом клянусь. — Это была самая длинная фраза, какую ему удалось произнести с той поры, как инсульт затронул речевые центры.

Из дверей, привлеченные воплями привратника и плачем Шехерезады, вышли люди, и оба «битла» с серьезным видом закивали головой.
— Ошибка вышла, — извиняющимся тоном сказал матери первый «битл» и буквально поклонился в пояс.
— Со всяким может случиться, — удрученно добавил второй.

Они повернулись и пошли было прочь. Но возле Месира замедлили шаг.
— А тебя я помню, — сказал парень с ножом. — «Самолет. Его нет».

Он коротко взмахнул рукой, и старый Миксер упал на тротуар, зажимая на животе рану, из которой хлынула кровь.
— Теперь порядок, — сказал парень и двинулся дальше.

11

Поправляться он стал к Рождеству; в письме к домовладельцу мать назвала его «рыцарем в сияющих доспехах», написала, что уход за ним хороший, и выразила надежду на то, что работа останется за ним. Миксер по-прежнему жил в своей крохотной каморке на первом этаже, а обязанности его выполняла временная прислуга. «Наш герой заслуживает самого лучшего», — написал в ответ домовладелец.

Оба махараджи вместе со всей своей свитой съехали прежде, чем я вернулся домой на рождественские каникулы, так что ни «битлы», ни «рол-линги» больше нас не навещали. Мэри-Конечно проводила внизу все свободное время, но, взглянув на нее, я заволновался за свою старую айю больше, чем за Миксера. Мэри постарела, поседела и выглядела так, будто вот-вот рассыплется.

— Мы не хотели тебя тревожить, пока ты был в школе, — сказала мать. — У нее теперь плохо с сердцем. Аритмия. Не все время, но…

За Мэри волновались все. Муниза забыла про свою вспыльчивость, и даже отец изо всех сил старался держать себя в руках. В гостиной поставили и нарядили елку. Это случилось впервые, и, глядя на нее, я понял, насколько дело серьезно.

В сочельник мать спросила Мэри, не хочет ли та послушать, как мы поем рождественские гимны. Шесть листков с написанными текстами уже лежали, подготовленные заранее. Мы спели «О, явись», и я превзошел себя, вспомнив латинский текст весь до конца. Мы вели себя безупречно. Муниза, правда, предложила было вместо этой скукотищи спеть что-нибудь вроде «Покачаться на звезде» или «Хочу взять тебя за руку», но это была шутка. Вот такой и должна быть семья, подумал я тогда. Так и надо жить.

Но мы-то всего-навсего притворялись перед Мэри.

За месяц с лишним до этого, в школе, я наткнулся на мальчика, американца, лучшего игрока в регби, звезду школьной команды, который стоял и плакал в галерее часовни. Я спросил, в чем дело, и он ответил, что убит президент Кеннеди.
— Не верю, — сказал я, но тотчас поверил. Звезда футбола рыдал навзрыд. Я взял его за руку.
— Когда умирает президент, нация сиротеет, — наконец выговорил он, повторив затасканную фразу, которую услышал, может быть, по «Голосу Америки» и теперь собезьянничал, но по-настоящему горько.
— Как я тебя понимаю, — солгал я. — У меня только что умер отец.

Болезнь у Мэри была загадочная; она то начиналась, то проходила без всякой видимой причины. Врачи полгода обследовали Мэри и каждый раз в конце концов пожимали плечами: никто не понимал, в чем дело. «Объективно», если, конечно, оставить в стороне тот факт, что время от времени сердце у нее принималось биться, как лошади в «Неудачниках», где Мэрилин Монро не может смотреть, как их пытаются заарканить, Мэри была абсолютно здорова.

Весной Месир начал работать, но словно потерял интерес к жизни. Глаза его потускнели, он замкнулся и почти перестал улыбаться. Мэри тоже погасла. Они так же вместе пили чай, грели перед камином хлеб, смотрели «Кремней», но все равно что-то изменилось.

В начале лета Мэри объявила о своем решении:
— Я знаю, чем я больна, — сказала она моим родителям. — Мне нужно вернуться домой.
— Но айя, — возразила мать, — тоска по дому не болезнь.
— Бог знает, чего ради мы сюда приехали, — сказала Мэри. — Я больше не могу. Нет. Конечно, ни в коем случае.

Решение ее было бесповоротно.

Англия разбила ей сердце, разбила тем, что была не Индия. Лондон убивал ее тем, что он не Бомбей. А Миксер? — подумал я про себя. Наверное, убивал ее тем, что он больше не Миксер. Или, может быть, сердце ее, заарканенное любовью, любовью к Западу и любовью к Востоку, разрывалось между ними на части и билось, как киношные лошади, которых тянут в разные стороны Кларк Гейбл и Монтгомери Клифт, и она поняла: чтобы жить, ей придется выбрать?
— Мне нужно домой, — сказала Мэри-Конечно. — Да, конечно. Бас*. Хватит.

Тем летом, летом 64-го года, мне стукнуло семнадцать. Шандни вернулась в Индию. Польская девочка Розалия, подружка Дюрре, сообщила мне, жуя сандвич в магазине на Оксфорд-стрит, что она помолвлена с «настоящим мужчиной» и я должен о ней забыть, так как Збигнев очень ревнивый. И когда я шел обратно к подземке, голос Роя Орбисона пел у меня в ушах «Все кончено», но дело-то было в том, что ничего никогда и не начиналось.

Мэри-Конечно покинула нас в середине июля. Отец купил ей билет до Бомбея, и в то последнее утро всем было больно и тяжело. Когда мы снесли ее чемоданы, привратника Месира внизу не оказалось. Мэри не постучалась к нему в дверь, а прошла через дубовый вестибюль, где на стенах сверкали отполированные зеркала и медные рамы, села на заднее сиденье нашего «форда-зодиака» и сидела прямо, сложив на коленях руки и глядя перед собой. Я знал и любил ее всю свою жизнь. Черт бы побрал твоего ухажерчика, хотел крикнуть я ей, а как же я?

Мэри оказалась права. В Бомбее аритмия прошла, и, судя по письму ее племянницы Стеллы, на сердце Мэри не жалуется и сейчас, в девяносто один год.

Вскоре после ее отъезда отец объявил о своем намерении «переменить место жительства» и перебраться в Пакистан. Как всегда, это был приказ, без обсуждений и без объяснений. В конце лета отец сказал об этом домовладельцу, семья уехала в Карачи, а я вернулся в школу.

Через год я получил британское подданство. Думаю, мне повезло только благодаря Додо, который, несмотря на партию в шахматы, все-таки не стал мне врагом. Этот паспорт сделал меня свободным во многих смыслах. Теперь я мог ехать, куда захочу, и выбирать то, что хочу, не спрашивая отцовского разрешения. Но арканы на шее остались, остались они и по сей день, и тянут меня в разные стороны, на Запад и на Восток, затягивая петлю все туже и требуя: выбирай, выбирай.

Я лягаюсь, встаю на дыбы, храплю, заливаюсь ржанием. Я не желаю выбирать себе новые путы. Прочь, ремни и арканы, прочь, не могу! Слышите? Я отказываюсь от выбора.

Примерно через год после того, как мы уехали из Ваверлей-хауза, я оказался неподалеку и решил заглянуть к ухажерчику. Сгоняем разок-другой партию, подумал я, и он опять сделает из меня котлету. В пустом вестибюле, где не было ни души, я постучался в каморку. Дверь мне открыл незнакомый человек.
— А где Миксер? — воскликнул я от неожиданности громко. —То есть привратник, то есть мистер Месир.
— Привратник здесь я, — сказал человек. — Я не знаю никаких миксеров.
спрашивая отцовского разрешения. Но арканы на шее остались, остались они и по сей день, и тянут меня в разные стороны, на Запад и на Восток, затягивая петлю все туже и требуя: выбирай, выбирай.

Я лягаюсь, встаю на дыбы, храплю, заливаюсь ржанием. Я не желаю выбирать себе новые путы. Прочь, ремни и арканы, прочь, не могу! Слышите? Я отказываюсь от выбора.

Примерно через год после того, как мы уехали из Ваверлей-хауза, я оказался неподалеку и решил заглянуть к ухажерчику. Сгоняем разок-другой партию, подумал я, и он опять сделает из меня котлету. В пустом вестибюле, где не было ни души, я постучался в каморку. Дверь мне открыл незнакомый человек.
— А где Миксер? — воскликнул я от неожиданности громко. —То есть привратник, то есть мистер Месир.
— Привратник здесь я, — сказал человек. — Я не знаю никаких миксеров.

——————-

Купить книгу Восток Запад в магазине Лабиринт.

Для скачки книгу не нашла пока, только аудио выложено в Интернете. Если найдете, то можете отписать тут в комментах, ссылку обновлю. Данный рассказ я сканировала, распозновала и верстала сама, он не из Инета.

Иногда полезно походить по магазинам, чтоб так освежиться, окунуться в мир сегодняших цен. Особенно, если товар какой-то новый, которым раньше не интересовался. После такого “ознакомления” еще долго пребываешь в шоке, зато появляется стимул впахивать, т.к. понимаешь, что твоя зарплата совершенно не вписывается в реалии.

Вчера бродила целый день по магазинам, устала как собака. Надо было много всего, еще не все даже купила, ибо мама с Сашкой не дали мне заехать в последний торговый центр. Придется отдельно переносить его на другой день, что меня убивает, лучше уж все сразу.

Итак, необходимые покупки: одежда для беременной Машки, нужности и ненужности для масика, еда, бытовая химия, лекарства и т.д. и т.п. Теперь по-порядку.

Основной расходной статьей была, конечно, одежда для меня пузатой. Если бы можно было избежать этих расходов, то поверьте избежала бы, но у меня сердце разрывается, что Тигра мой пинает меня, когда я застегиваю ширинку джинс и явно зажимаю его, мне так и кажется, что я ему отдавлю какую-нибудь часть тела. Так что без удобной нормальной одежды именно для беременных обойтись не получится. Магазины накручивают какие-то бешенные цены. Одни джинсы со специалньой вставкой для живота в среднем стоят 3000 руб. Это много для меня. Растянутые трикотажные кофты для пятидесятилетних теток стоят от 1500 руб. Обувь это последнее, что меня добило. Я, конечно, понимаю, сезон начался, поэтому цены выросли, но за какое-то убожество отдавать 4000 рублей меня душит жаба. Нет, я понимаю, что цены в общем-то может это и средние, только дело в том, что одежда и обувь страшнущие, убогие, совок, не знаю как еще назвать, да за них грош ломаный жалко дать! Я готова платить и больше, но за качественные и действительно модные вещи, за которые сразу цепляется глаз. А за калоши максимум могу выложить 1500 руб.
К тому же меня не вставляет, что большинство из этих вещей на безумно короткий срок. Ибо обувь я люблю на каблуках, а сейчас вынуждена брать ботинки без каблука, т.к. тяжело с пузой ходить, сразу боли. То есть осенью я уже эти ботинки не надену, сейчас же уже везде сухой асфальт и по идее в туфли можно влезать. Но я хожу в пальто, поэтому туфли будут не в тему, нужны именно ботинки. На кой я буду брать страшные, которые мне не нравятся ботинки, за 4000 руб., чтобы их проносить три недели?! В общем, вы меня поняли. С одеждой та же ерунда.

Поэтому за одеждой я первым делом отправилась в Интернет-магазины, благо девчонки уже на ранних месяцах приобретали себе беременные шмотки, писали отзывы, поэтому и мне подкинули несколько адресочков. Вот и делюсь с вами, авось пригодятся в свое время ;)

» Читать полностью …

Я в своем репертуаре - трачу деньги только на что-нибудь полезное для развития лялика. Одежду еще не покупала, но вот книги, эт да, этим я затарилась :))) Понимаю, что в какой-то степени глупо, но лишним-то не будет, не захочет Тигра листать книжонки, так запустит мамаше в лицо ;)

Набрала сегодня всего на 580 руб. аж 33 книжки! Конечно, учитывая, что на самый ранний возраст, то большинство книжек тоненьких и небольших, но при этом иллюстрации везде яркие и сочные, так что заинтересовать мелкого должны будут =) Большинство книг стоят всего около 20 руб., штук десять взяла по цене 9-12 руб, и всего три по цене 39 руб, но это уже какие-то картонные и с двигающимися глазками. Брала либо детские классические, например, Корней Чуковский (особенно вот эта серия понравилась - ссылка ), либо поучительные какие-нибудь, либо что-нибудь из фольклора типа потешек, считалок и пр.

Покупала все в магазине Лабиринт. Пользуюсь им уже не первый раз (классику, на которую пробило в первом триместре, там же скупала =)), поэтому сомнений не возникало куда снова отправиться за отличными товарами по ценам дешевле, чем в среднем по сети, и уж тем более чем в онлайн-магазинах. Причем приятно удивилась, что вечер пятницы, а сообщение на телефон о том, что заказ собран, пришло уже через 40 минут! Я-то думала они отложат до понедельника, да потом тридцать с лишним книг будут еще сколько собирать, а тут прям неожиданность =) И доставку сделала в пункт самовывоза, так что бесплатно, хотя и курьер-то стоит всего 130 рубликов.

Кстати, пока актуально хочется еще мамулькам донести информацию об акции “Детская площадка” - ссылка , где 10% скидки на кучу детских товаров. Может кому пригодится ;)